Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: проза (список заголовков)
23:08 

Зелений колір

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Для "Лого"
Казка про два світи

Люблю я пахучу зелень.
Зеленого вітру клекіт.
Зелене вітрило в морі,
коня на горі далекій.
Ворушачи пояс тінню,
сидить на поруччях ночі
зеленоволоса діва -
холодного срібла очі.
Люблю я пахучу зелень,
де місяць циганський плаче.
Її споглядають речі,
вона їх не може бачить.

Федеріко Ґарсіа Лорка

пер. Той, що греблі рве

Море було іржаве, мов батьків ніж, чогось завжди іржавів він, швидко так, небо було сіре, як материна спідниця. Іноді в небі проступала нетривка несмілива блакить, ніжна, очі сестри Баранцевої, Іну. Іноді море трошки сіріло і навіть синіло несильно від тої блакиті, а десь від обрію набігали білі шматки піни, що підстилають кожну хвилю, аби м'якше вона лягала на морське пузо. Та потім все знов ставало — сіре, іржаве. І чорні та сірі камінці під ногами, по всьому пляжу — аж до сірих скель, на яких стояв батьківський дім та ще кілька осель, складених із каменю, накритих настилом з цупкої тканини, назви якої Баранець не знав.

читать дальше

@темы: проза

00:38 

Будда з крамниці будд

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Казочка-замальовка на замовлення одного приятеля.
І раптом наснилось, що сердце моє не болить.
Воно порцеляновий дзвоник в далекім Китаї.
М. Гумільов, пер. danapria

Це був звичайний Будда з крамниці будд. Дешевий, погано пофарбований, з руками, складеними на пивному пузці, з розмитою посмішкою. Та й крамниця була одна назва — крамниця. Так, кіоск в підземному переході, між автоматом з продажу кави та столиком, де продавались газети — обшарпаним, як та осінь, коли вони зустрілися. Вона й Будда з крамниці будд.
Дзень-дзелень! Коли відчинялось віконечко, співочі вітри, тоненькі трубочки та прозорі риби на синьому мотузочку, коротко подавали голос. Покупці просили будду, нефритові кульки, сандалові палички — та не ті, а оці, дешевші — і посібник з медитації. “З вас десять двадцять”, - дзень-дзелень!читать дальше

@темы: проза, сказка

18:03 

Білий налив

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Взагалі це обіцяне позаконкурсне оповідання. Поки що покладу тут, може, ще щось вигадаю

Изинкало едно дърво
Едно дърво дафиново
Колко вишно, толку лично;
Коренот му по съ земя,
I ранките му слано море,
Вършенот му в сино небе
(болг.)
Виростало одне дерево,
Одне дерево лаврове.
Як високе, так красиве.
Коріння його в землі,
Віти в солоному морі,
Вершина його в синьому небі...

Лавр став яблунею. Птах та Змій лишились собою...

Ким лишень не було те дерево у дворі за пекарнею. Гримучою вербою за школою Хогвартс, старою вербою в темному лісі, що стерегло сонний Гобітшир, дорогою в небо для Джека Бобового стебла. А ще зорельотом, вітрильником та замком з принцесою. Насправді ж то була просто яблуня, білий налив, обважнілі віти під соковитими білими сонцями. Запах цих яблук був такий запаморочливий, що міг позмагатися з запахами булочок із корицею, які виймала з духовки тітка Сана. Вік ніколи так і не знав, чого вона була Сана, а не Оксана чи Олександра. Просто так було та й по всьому.
Ще з нею жила Євка, кучерява білява Євка. Але то був такий персонаж, про якого Вік би волів не згадувати.
По тих світах, по сих світах,
я буду змій, ти будеш птах.
Я буду птах, ти будеш змій,
знайди гніздо моє, зумій...

Яблука падали на камінь, тріскались, вливали соком мертву поверхню, і кам'яний мішок двору ніби оживав, золотів, ніби наповнювався власною кров'ю. Вік поставив валізу і слухав це падіння, голоси з вікон, шурхіт коліс з вулиці. І все це здавалось йому тишею. Тут нічого не змінилося — за скільки років? Десять? Двадцять? Вік зловив себе на тому, що раптом забув, скільки минуло часу. З прочинених дверей пекарні духмяно пахли тістечка й хліб з висівками. Вік відчував запах як смак, і міг розрізнити, що сьогодні печуть — теж достоту як тоді. Може, йому все наснилось? Може, не було ні вчора, ані минулого року?
Вікно на другому поверсі було його — єдине темне й порожнє, з брудним склом.

По тих світах...по сих світах...


В квартирі було багато пилу і мало світла. Віків спадок складався із важких порепаних меблів — онде він і сам в дитинстві напаскудив ножем, - тьмяних дзеркал, темних штор та павутиння. Варто було відчинити вікно, як і в цих кімнатах запахло корицею.
Що тітка Сана померла, Вік знав. Значить, коло тістечок порядкує Євка. Думаючи про це, Вік вдарився об книжкову полицю, аж іскри з очей полетіли.
Відмив чайник. Поставив. Сів на підвіконня. Самотній дім пахнув пилом та деревом. Хотілося чхати.
читать дальше

@темы: проза

16:49 

Той, що вмів зачаровувати фонтани

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Він розплющив очі о третій ранку. Саме розплющив, а не прокинувся, бо це ж таки різні речі. Третя ранку була на електронному годиннику з хворобливо-зеленими цифрами, який він бачив, не піднімаючи голови; третя ранку була на серці, млява й туманна. Він був увесь — третя ранку і висока пошарпана стеля. Ще три хвилини чи чотири горілиць на пластиковому ослоні, де власне заборонено було лежати — поки сон повільно витікав із скронь та пальців.

читать дальше

@темы: проза

15:44 

Тонкая серая нить

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Лахэйн и Тэйми Линн заразили меня темой. И получился вот такой хоррор. А хотела я только размяться. Под морем довольно нерадостно.

Высокие ворота Лабиринта, огоньки по периметру — зеленые и желтые. Облака. Пустыня. Все, как вчера, перед последним напутствием.

@темы: проза

01:03 

Дикий марсианский ежик-мутант

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Я вот тут подумала, что коллекция старых рассказиков, которые я чисто для себя здесь складываю, будет без этой саги совершенно неполна. Да и потеряться может. Так что выкладываю, используя единственные свободные полчаса на сегодня (ну вот такой день выдался). И баиньки.
Часть файлов нашлась в набранном виде, часть быстренько набираю из блокнота, найденного при разваряживании ящиков стола. Бумага пылится, желтеет и выгорает, на Интернет вся надежда. Писано левой ногой на парах в Университете (то есть пару жизней тому назад), но вдруг вам понравится. Когда-то давно это даже публиковали в интернет-журнале. Вот только увы, он давно закрылся, и гугл его не ищет.
Прочесть сагу от юной Юльки

Google

@темы: проза

04:16 

Маяк

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Мой наставник, пожилой смотритель маяка, упокой его душу, седое Море, говорил так: «Если тебе непонятно что-нибудь, если ты боишься, если тебе одиноко, если ты заболел, если ты не знаешь, что делать — иди и зажигай огонь. А если ты знаешь, что делать, то ты знаешь, что следует идти и зажигать».
Это потому, что моя работа — маяк, а сердце его — огонь. Тот, который помогает кораблям обойти опасные воды и вернуться домой невредимыми. Когда-нибудь.
За мысом лежит спящий город, из которого уходят и в который возвращаются. Пахнет мокрым железом, рыбой, солью. На крыши низвергаются целые водопады, деревянные мостки заливает, адская ночка. Наверное, в «Кривом баклане» опять течет крыша и поют под капелью медные тазы тетушки Сары.
Впереди — море. Пахнет солью, ветром и смертью. Штормит третий день, и если я не зажгу огня, кто-нибудь умрет. Вообще-то там все равно многие тонут, но по крайней мере не оттого, что я когда-нибудь пренебрег своей обязанностью.
Оно ломится в мои стены, море, в мои окна, а я не впускаю его, потому что огню вредна вода.
Или вот. Они приходят на тот плоский камень и поют с ветром. Видишь их длинные хвосты? Погоди, если покажется луна из этих проклятых туч — увидишь еще, как засеребрятся. Говорят, на их песни уходят все. Моряки, рыбаки... А я приспособился, да, только по сердцем ноет да двоится в глазах иногда. Я все думаю — вот проверю свой огонь еще разок — и непременно пойду, сил нет. А потом — еще раз. И еще раз. А потом утро, и они уходят. Бывает, голова болит потом. Да дел по горло.
Говорили, я колдун, да, было дело. Но за мной пришли ночью, а на камне эти, хвостатые, поют. Ну и нет больше ни судьи, ни жандармов, ни священника. А я зажигал огонь, я занят был.
Помилуйте, я не знаюсь с ними, мне некогда. Это они со мной знаются, вот повадились... Камень плоский потому что, удобно же хвост разложить.
А я что? Когда мне что-нибудь непонятно, первым делом я иду проверить, как там огонь.

@темы: проза

20:02 

Ледяной великан

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Ну, теперь я с чистой совестью могу выкладывать этот рассказ.
И еще и с отличной картинкой, которую мне подарила Тэйми Линн!


Горе забудется, Бальдр возвратится

@темы: проза

22:47 

Не поле перейти

Это - не шило. Это внутренний стержень.
12:15 

Жила-была женщина, которая видела все в черном цвете

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Жила-была на свете женщина, которая видела все в черном цвете. И не подумайте, что она уродилась брюзгой, или что она любила ворчать. Просто действительность ее была на самом деле так черна, что и из дома-то выходить не хотелось. На горизонте черные трубы извергали черный дым, машины были черны, лица людей — землисто серы. Круглый год вместо того, что написано было в календаре, стояла странная мутная пора, полная мокрого снега и смога, жутковатых теней и инфернально-неоновых реклам, которые мрак совсем не разгоняли. Таков был ее мир, и надо сказать к чести женщины, которая видела все в черном цвете, что она держалась изо всех сил. Читала книги, пекла плюшки, замирая от страха, пела сама себе веселые песенки и надеялась, что скоро настанет весна. Понимаете, женщина очень старалась, но видела-то она все в черном цвете, и сложно было что-то поделать с этим. Иногда запас прочности заканчивался, и женщина, которая видела все в черном цвете, плакала тогда в подушку.
А однажды, когда черные тени подступили к ее маленькому домику почти вплотную, и сил никаких уже не осталось, женщина, которая видела все в черном цвете, решила не сдаваться, сделать им назло генеральную уборку. И помыла окна.
Как всегда, лайкать тут

@темы: проза, жила-была

20:44 

Клан росомахи

Это - не шило. Это внутренний стержень.
В подъезде было уже темно, и Женя принялась ощупью искать выключатель. Он должен был быть сразу за дверью, рядом с почтовыми ящиками, но девушка каждый раз тратила немного времени, чтобы нашарить его. И когда она бездумно водила ладонью по стене, думая о Вале и стихах, кто-то подошёл сзади, перехватил запястье и зажал рукой рот.
Женя дёрнулась раз, второй. Незнакомец держал мёртвой хваткой.

Положила рОман на прозу ру. Просто на всякий.
http://proza.ru/2013/07/15/1289

@темы: проза

15:31 

Время начинать

Это - не шило. Это внутренний стержень.
В сборник не пошло, поэтому выкладываю тут


читать дальше

@темы: проза

15:24 

Время начинать

Это - не шило. Это внутренний стержень.
Поскольку в сборник не взяли, то выкладываю тут :))

Он вернулся в этот город ранней весной, когда особенно ощутимо было то, что там никогда не чинили асфальт. С тех самых времен царя Гороха, а то и, может, раньше.
Город принимал его, как объятие или захват. Он уже почти забыл это ощущение, эти серые облака, бегущие над серой водой луж, и эту вневременную пустоту, когда все известно наперед, а до Нового года целая вечность, и спешить в общем даже есть куда, но зачем?
Улица расстилалась перед ним, как теплая змея, и он шел вдоль ее чешуи, вспоминая и заново принимая свои воспоминания. Сегодня все закончится. Он не мог в это поверить. Он был убежден в этом.

Дверь ТУДА помещалась между входом в бакалею, где вечно скучала одна и та же толстая усатая продавщица в крахмальной наколке, и грязным подъездом, в котором раз в неделю выламывали дверную пружину, и провал за обшарпанной синей дверью так и зиял, а его страшноватая пасть очень выгодно затмевала по-настоящему страшное. Оно никогда не показывалось, но ждало за серой железной дверью со значком в виде красной молнии и прорезями. Все ужасы мира чутко стерегли там неосторожного прохожего, бесформенные и многоликие. Там асфальт обращался текучим пеклом, и под ногами становилось горячо даже в мороз. Там было серо и дымчато, как в шарике со снегом, там где-то рядом ждала чащоба с глянцевых открыток. Все — в этой жуткой двери со знаком молнии.
Потому-то он не мог никогда пройти мимо достаточно быстро, чтобы не испугаться. Всегда тянуло остановиться и выронить книгу, наступить на развязавшийся шнурок,да просто притормозить, как будто воздух стал вязким. И несколько оледеневающих секунд чуять каждой клеточкой, каждым натянутым нервом — ИХ. Они то скользили там, как змеи по змеям, то шевелились, как сонные собаки, когда стая дремлет на солнышке, то выли, как пьяный дядя Костя, но только из раскрытых желтозубых пастей не вылетало ни звука.
Он стоял, и внутри него до самого горла бился тупой, как боль, первобытный страх. А потом медленно делался первый шаг, потом второй... И бежать...
Когда это чувство постепенно притупилось и померкло по сравнению с первой дракой или первой смертью, он все еще продолжал останавливаться возле этой двери, словно те, что тихо дышали там, грызли кирпичную кладку и тупили клыки, были его знакомыми. Они смотрели и слушали, от них было страшно и ныло под ложечкой — но ныло вроде того, как когда ты болен, и вот-вот придет врач и вкатит укол в задницу..и мама рядом. И когда он бежал из дома к спящему вокзалу, до рассвета, с одной полупустой сумкой на перетершемся ремне, то они остались за спиной, и казались всех реальнее в этом городе. И всех привычней. Он оставил их и не навещал.

Серая краска с двери облупилась — облупился не один слой, долго же не было его. Бакалею сменило модное ателье — три безглазых манекена в пыльных вечерних платьях и новогодняя гирлянда, жутковато мигающая посреди бесснежного мира.

Он остановился там, поправляя лямку рюкзака и шаря в поисках сигареты. Ему почти хотелось ощутить, как не страшно ИХ присутствие, когда ты знаешь, что завтра ничего не будет, ни тебя, ни дня, ни чудовищ, которых ты никогда не видел.

«Привет, чудовища», - громко сказал он. И сам не понял, напряженное ли ожидание вызвало галлюцинацию или в самом деле где-то чешуя очень тихо заскользила по чешуе. Дверь как дверь, тишина как тишина. Проехала вдалеке машина — и все стихло снова. «Проклятое болото», - подумал он, почти с упоением слушая призрачный шорох.
По его прикидкам, оставалось еще часов семь, а потом все. Неважно, что там говорили древние майя и прочие — он чувствовал, как будет. Интересно, огонь, вода или метеорит? И зачем было приезжать сюда, если напиться можно и дома? Дома... И неважно, что день был как всегда, что неверящие высмеяли, а верящие закупили противогазы. Ничерта уже неважно, по большому счету. А малый — это вымысел.

На него смотрели уже несколько минут, взгляды он ощущал, как хищник. С тех пор, как приходилось вечно быть настороже, чтобы не отобрали на перемене деньги или не облили помоями. И потом...тоже пригождалось. Он не любил, когда на него смотрели. Он хорошо знал, что они видят, и предпочел бы не видеть этого сам.

Он резко оглянулся — надеясь, что его перекошенную физиономию поймут без слов и перестанут пялиться. За его спиной стояла девушка. Пушистый берет, вышедший из моды двадцать лет назад, красная куртка, бледное до синевы лицо. Красивое лицо. Правильное. Испугавшее его до дрожи. Он снова услышал, как змеи скользят в темноте по змеям, щупальца по щупальцам.

- Здравствуйте, - сказала она простуженным голосом. - Не подскажете, как пройти в библиотеку?
Под ногами стало горячо, и в виски ударило, и в носу защипало от дыма, которого во влажном декабрьском воздухе не было и быть не могло.
- За углом, - сказал он, задыхаясь от того, как верил и не верил в свой конец сейчас или в полночь, - вы почти пришли.
Во дворах за его спиной загрохотало железо, которое кто-то то ли колотил, то ли волок.
- Маашааа! - перекрыл железо надсадный женский голос на грани визга. - Домооой!.
Все стихло. Запахло булочками. Он вдруг вспомнил, как давно ничего не ел, потому что не хотелось — с того самого момента. Разломать бы золотистую корку, впиться зубами в мякиш, кофе бы. Рот наполнился слюной. Он сглотнул.
- Идем со мной, - в простуженном голосе девушки звякнул металл, такой, хирургический, от которого зубы ломит. Но простуженным голос быть не перестал. Его бросило в дрожь. А потом внутри настала тишина — и страх ушел.

Уже приближаясь к незнакомке, он подумал, что ведь все закончится сегодня в полночь или около того. Так какая разница? Зато он увидит, какие они из себя. Девушка протянула ему руку, ладонь у нее оказалась теплой. Как кожа удава, которого ему когда-то давали подержать в цирке. В те времена, когда миром правила розовая сахарная вата и сокровища в жестяной коробке от леденцов. Он шел за ней, отчаянно желая уже и булочек, и эту коробку, и чтоб звякнуло о жесть. Монетка с дыркой, куриный бог, стеклянный шарик и пряжка от ремня.

В библиотеке ничего не изменилось. Коврик на крашеном полу, продавленный диван, столы с молочно-белыми абажурами, плакат о пользе чтения, афиша о творческой встрече писателя Ивана Ильича. Красные трафареты. Седая Мария Денисовна, в пушистой кофте, с мельхиоровой брошью на полной груди, вяжущая носок. Кажется, тот же самый, что он случайно распустил в третьем классе. Но, конечно, не тот.

- Ничего не меняется и меняется все, - сказала девушка, снимая пушистый берет. Ее волосы были синими и мягко светились.
Мария Денисовна продолжала сосредоточенно вязать. Над ее головой блекло мерцал циферблат часов. В тусклом свете танцевали пылинки. На окне щурился громадный рыжий кот.
- И вот это все? - спросил он, оседая на диванчик — прямо в куртке, в шапке, с рюкзаком.
- Вытирайте ноги, - сказала Мария Денисовна.
Девушка прикоснулась к его шее, и он не вздрогнул, потому что ему было так спокойно внутри, так спокойно... Даже лед, мгновенно потекший в его жилах вязко и лениво, только между прочим отметил.
- Спаси нас, - прошептала девушка — одними губами, почти белыми, и шмыгнула носом.
Он осмыслил эти слова только после того, как убрал с шеи ее руку, а внутри снова немного потеплело.
И, не придумав ничего умнее, спросил: «Чего?».
- Спаси...нас, - повторила она, плюхаясь рядом на пыльный дермантин. - Мы же всегда были рядом, а теперь вот...спаси...
Щупальца скользили по щупальцам где-то не здесь, а воздух был недвижен, молчали неизменные книги про Робинзона Крузо и Незнайку на Луне, и оставалось совсем немного до конца.
В горле стало сухо. Он прокашлялся. Ему захотелось напиться. И до кучи булочек и коробку.
- Я...это..., - он прокашлялся еще. Мария Денисовна достала из-под стола старый пластмассовый термос, открутила крышку, вынула пробку. Плеснула кофе в чашку с Винни-Пухом.
- Боюсь, ты не понимаешь, Мишенька.
Он помотал головой. Старательно, как придурок.
Кофе был горячий, с молоком и сахаром. И булочка. На четверти тетрадного листа. В липкой сахарной пудре.
- Мы...нас в некотором роде нет, - Мария Денисовна сложила вязание. - Но между тем мы есть. Но это ничего не значит, Мишенька. Всех на свете нет в некотором роде. Или не будет. Если вдуматься.
Он схватил булочку, впился в нее зубами, чуть ли не урча. И в эту минуту потемнело. И словно это не темнота наползала, а куда-то утекал свет.
- Началось, - сказала девушка, комкая берет. - Когда это начинается, а ты веришь...то остаешься только ты и те, кого ты боялся.
Он дожевывал булочку, и ему было безумно жаль, что булочка и правда последняя на свете. Библиотеку тряхануло. С потолка посыпалась шуткатурка, с полок — книги. Перед ним упали «Три мушкетера», и лежали в пыли, раскрывшись на середине.
- Рановато, - сказал он... Михаил, когда снова смог говорить. Не потому, чтобы он оторопел, а просто с набитым ртом говорить некрасиво. - Но ведь майя могли ошибаться? Немного, там, на часы...
- Нет никаких майя, - тонкие холодные пальцы впились в его запястье, - только ты и мы. И темнота. Но мы жить хотим, вам-то что, а мы хотим! У нас пещера уютная...и библиотека вот, - девушка то шептала, то срывалась почти на крик.
Ему хотелось водки. Хотелось почему-то поцеловать ее. И еще свою жестяную коробку хотелось. Кофе и булочку он уже получил. Михаил не мог припомнить, когда в последний раз он так хотел чего-то, так остро и жестоко.
По полу зазмеилась трещина. По стеклу забарабанил дождь — и он был темный, как нефть, как чернила. Михаил поджал ноги, словно в читальном зале мыли пол.
- Что я-то могу? - спросил он.
Маленькое землетрясение, которого он бы и не испугался, если б не, перетасовало книги, как карты в колоде. Он узнал ту, на которой сам нарисовал черта шариковой ручкой. Ту, которую подолгу под разными предлогами не возвращал. Щупальца шуршали, ветерок, подувший из трещины, листал страницы.
- Идиот, - сказала девушка.
- Лучше бы объяснила, что делать-то, - от потустороннего этого ветерка, промозглого и не очень приятно пахнущего, Михаил поежился.
- Время начинать, - сообщила Мария Денисовна.
Он понимал, он должен сделать что-то прямо сейчас. Но что?
- Вас всех не бывает, - сказал Михаил. - Вообще, - и ущипнул себя. Хотел ущипнуть и девушку, но ему стало стыдно: с одной стороны, конец света, с другой — ну никогда он девушек не щипал, так что же и начинать-то.
- Ага, - вздохнула девушка, комкая бумажку из-под булки. - Не сработает.
- Трах-тибидох, - добавил он безо всякой надежды.

Пол под ногами вибрировал. Мария Денисовна поставила еще пару чашек и налила еще кофе, да так ловко, что почти не расплескала. И из трещины на полу, из-за двери подсобки зазмеились щупальца, скользя, как змеи по змеям. Они были темно-вишневые и коричневые, гибкие, смотреть на них было тошнотно.
- Так кто они и кто вы? - спросил Михаил, глотая пару комков в горле.
- Мы — это мы, - отозвалась Мария Денисовна, тщательно закрывая термос. - Просто у каждого свой вход в электрощитовую.
- Сейчас не отсидишься, - вздохнула девушка, потягивая кофе. Щупальца текли с тем самым тихим шорохом, который он столько раз себе представлял — и постепенно скрывали книги и плакат о творческой встрече.
- Нет, я все-таки не понял, - начал Михаил и осекся.
Он увидел, как к мокрому стеклу из наступившего мрака прильнула светящейся белизны ладонь. Белая рука пошарила по окну — а потом появилась и вся белая фигура, и Михаил подавился собственным вскриком.
- Черт, не так же! - простонал он. Затапливающая сознание ледяная жуть почему-то обостряла ощущения. Кофе запах горько, как будто в него намешали полевой полыни. Он не боялся конца света, честное слово. Или только убеждал себя?
Отдаленные тяжелые шаги. Ближе. Ближе. Бледное лицо в оконном проеме. Мир на глазах заполнялся тварями, которые только и ждали. Или которые сами вот-вот придут. «Вот-вот» придут — это то, что больше всего боялся он в детстве. Казалось, что когда уже пришли — тетки со шприцами в класс или отец с ремнем в детскую — это и вполовину не так жутко, как ерзать на жестком стуле, холодеть и ждать... Он снова был ребенком. Окно распахнулось.
Белые, в грязных балахонах, мертвенные, чешуйчатые — они стояли там, на разбитой улице Полярной, и один с грустью обрывал потрепанные края какого-то объявления, как ромашку, другой смотрел на Михаила в упор, так что взгляд чиркал по коже льдинкой, а кто-то просто уселся на подоконник и свесил ноги. Мария Денисовна выставила на стол миску с ватрушками, щербатую, в розочках.
Михаил вжался в диван и вцепился в рюкзак со сменой белья и несвежей колбасой. Он-то утром надеялся, что все будет быстро.
Дверь упала, по дороге смахнув старую стойку для зонтов. По ней ступили еще двое бледных, вишневые щупальца змеились уже у их ног. Потом они ступили на пол, и тот, что справа, сцапал ватрушку.
Михаилу хотелось сказать «Приятного аппетита», но слова застряли в горле, и он закашлялся.
Тот, что вошел в крохотную библиотеку следующим, занял почти все свободное пространство. «Обоже», - сказал Михаил и лихорадочно попытался вспомнить, кто такой бог. Этот гость был высок, широкоплеч, огромен примерно как средний слон, и увенчан бараньими рогами, зеленоватыми, как молодая трава. Он постучал по ближайшему стеллажу длинными черными ногтями.
- Ты...сатана? - спросил Михаил дрожащим голосом.
-Пошел ты, -с чувством ответил рогатый. - Все это спрашивают.
И разинул пасть, а оттуда пахнуло почему-то карамелью «Стрекоза». Михаил вдруг до истерики остро понял, что вот они все, чудовища, и они устали. И если б он понял это раньше, то все не вышло бы так глупо, как вот теперь. Не было бы череды унылых квартир, в которой терялась та, первая, пыльная и пьяная. И дорога не привела бы его сюда, обратно, в этот лабиринт облупленных заборов и ларьков с прошлогодними шоколадками. И у него был бы миллиард новых друзей, целая вселенная, если бы он не чувствовал, что его единственные — там, за закрытой дверью, и только они никогда не предадут, потому что они УЖЕ предстали в своем истинном облике. Ему стало сладко и жалко себя, и почему-то так легко, что ничто уже не имело настоящего значения, кроме этой легкости. Ни смерть, ни то, почему это он вдруг решил, что понять про этих, за дверью — главное дело в жизни.
«Ты освободил нас», - сказала карамельная пасть, цыкая зубом с дыркой.
- Чего? - спросил Михаил, почему-то в последний момент жизни ощущая просто-таки волчий голод вместо страха.
- Спать тут не положено, говорю, - гаркнула пасть, и вот тут Михаил проснулся, едва не падая с узкой вокзальной лавки.
Он сел, лихорадочно протирая глаза. В волосах запуталась какая-то дрянь. Рядом заунывно просили на хлебушек. Но никогда еще почему-то Михаил не просыпался так — и никогда еще не было ему так все равно, что же это было, сон или не сон. В глаза ему било яркое солнце, золотистое, как корочка, и такое же вкусное, высвечивая золотистые кудри недовольной вокзальной девы в синих погончиках.
«Журналы «Непознанное плюс», все номера, пааадходим, пааакупаем!»
Мир шевелился и мигал в сонных его глазах, опадал и снова выстраивал свои причудливые узоры, как стеклышки калейдоскопа. А рядом на лавке стоял старый термос, поверх синей пластмассы которого насело темным налетом время.
Михаил потянулся к нему, но не открыл. Он как-то знал: там сладкий кофе с молоком. Обнял синий термос как ребенка или куклу, и было довольно знать, что внутри, горячее и пахнет.
«Вот тебе и конец света». В тишине щупальца скользили о щупальца, но ему не хотелось идти и искать забытую дверь со знаком молнии.


@темы: проза, сказка

Слегка неприбранный замок

главная